В небольшом сибирском городке в начале двадцатых годов четверо молодых людей чувствовали себя на пороге чего-то огромного. Поэт с горящими глазами, актёр, который умел перевоплощаться в кого угодно, художник, рисовавший так, будто мир только что родился, и кинорежиссёр, снимавший свои странные фильмы на самодельную камеру. Все они были уверены: революция - это именно то, о чём они всегда мечтали.

Они видели в новой власти чистый лист. Можно было строить жизнь заново, без старых правил и предрассудков. Поэт писал стихи о крылатых собаках, которые охраняют границы нового мира. Художник лепил из глины картошку в форме сердца и утверждал, что это символ грядущего изобилия. Актёр разыгрывал перед товарищами сценки про наркома здравоохранения Семашко, который якобы лично прививает всех от скуки. Режиссёр же снимал всё подряд: облака, лица прохожих, беременную кошку на крыше - и говорил, что это и есть настоящая летопись революции.

Жизнь текла легко и яростно одновременно. Они влюблялись, спорили до хрипоты, мирились за бутылкой самогона. Один из них без памяти полюбил тихую секретаршу Аннушку из местного исполкома - и весь их кружок вдруг стал сочинять ей стихи и рисовать портреты. Другой до сих пор втайне тосковал по образу Государя, хотя сам громче всех кричал на митингах. Всё это странным образом уживалось в их головах: любовь к прошлому и вера в будущее, нежность и жестокость, смех и страх.

Но время уже поворачивалось по-другому. Сначала незаметно - просто кто-то из знакомых перестал приходить на их посиделки. Потом исчезли краски у художника, потому что их перестали привозить. Потом начались разговоры о том, кто настоящий революционер, а кто нет. Друзья ещё пытались держаться вместе, но между ними всё чаще возникала невидимая стена. Один за другим их мечты трещали по швам, как старое пальто.

История медленно, но неотвратимо наезжала на них тяжёлым катком. Кто-то уехал в Москву и пропал. Кто-то замолчал и стал служить в новом аппарате. Кто-то просто сломался и ушёл в себя. Только поэт до последнего писал - короткие, резкие строки, которые уже никто не решался читать вслух. А режиссёр всё снимал и снимал, хотя плёнки почти не осталось.

И всё-таки в те несколько лет, пока они верили, они были по-настоящему живыми. Они любили, ошибались, надеялись и смеялись над собой. Они жили тем самым Грядущим, которое тогда ещё казалось таким близким. И даже когда оно оказалось совсем другим, эта короткая вспышка их молодости осталась светиться где-то внутри - как далёкий, уже почти невидимый огонь.