Киаран всегда был тем человеком, который держит слово. Даже когда это слово дано уже ушедшему отцу. Старик перед смертью несколько раз повторял одну и ту же просьбу: чтобы сын хоть раз свёл вместе две половинки семьи - ирландскую и американскую. Они не виделись десятилетиями, с тех самых пор, как дед с бабушкой увезли младшего сына в Штаты. Теперь отец Киарана лежал на маленьком кладбище под Дублином, а последняя воля всё ещё висела в воздухе, не давая покоя.

Киаран долго собирался с духом. Телефонный номер Барри он нашёл среди старых бумаг отца. Пальцы несколько минут зависали над кнопками. В итоге он всё-таки набрал. Гудки шли долго, и он уже подумал, что зря решился. Но потом в трубке раздался удивлённый голос с заметным нью-йоркским акцентом.

- Барри? Это Киаран. Твой кузен. Из Ирландии.

На том конце повисла тишина. Видимо, Барри перебирал в голове всех возможных родственников и пытался понять, откуда вдруг взялся этот звонок. Потом он коротко рассмеялся.

- Чувак, ты серьёзно? Я думал, вы все там уже забыли про нас.

Киаран объяснил коротко и без лишних слов. Про отца, про его последние месяцы, про то, как тот просил помирить семьи хотя бы на пару недель. Барри слушал молча. А когда Киаран закончил, неожиданно сказал:

- Знаешь… мне тут в Нью-Йорке всё осточертело. Метро, работа до ночи, счета, которые никогда не кончаются. Может, и правда приехать? Посмотреть, что там у вас за страна.

Киаран даже не сразу нашёлся, что ответить. Он ожидал отказа, долгих отговорок, вежливого «может быть когда-нибудь». А вместо этого услышал вполне реальное «давай попробуем».

Через три недели Барри уже стоял в аэропорту Дублина с небольшой сумкой через плечо и растерянным взглядом человека, который только что пересёк океан и пока не понимает, куда попал. Киаран узнал его сразу - те же скулы, что у деда на старых чёрно-белых фотографиях, только волосы чуть темнее и стрижка явно дороже.

Первое время они оба чувствовали себя неловко. Говорили о погоде, о рейсе, о том, как изменился город за последние годы. Но уже на второй день Барри попросил отвезти его туда, где похоронен дядя. Они долго стояли у скромной плиты, молчали. Потом Барри тихо сказал:

- Он ведь правда хотел, чтобы мы встретились. Жаль, что сам не увидел.

Киаран кивнул. Ему вдруг стало легче дышать, будто тяжёлый камень наконец сдвинули с груди.

Дальше дни потекли неожиданно легко. Барри, привыкший к шуму и спешке Манхэттена, с удивлением обнаруживал, что в Ирландии можно просто сидеть на крыльце и смотреть, как меняется свет над полями. Он пробовал местный эль, учился правильно произносить названия городков, смеялся над тем, как ирландцы объясняют дорогу («прямо, потом налево у большого дуба, который все называют кривым»). А Киаран, в свою очередь, впервые за много лет начал рассказывать семейные истории, которые раньше держал при себе.

Они ездили по побережью, ходили по старым улочкам, пили чай у тёти Мэри, которая до сих пор помнила Барри младенцем на руках у его матери. И с каждым днём становилось понятнее: это не просто выполнение последней воли отца. Это начало чего-то нового. Две ветки одной семьи, которые росли в разные стороны почти век, теперь медленно, но уверенно тянулись друг к другу.

Барри пока не говорил, сколько пробудет. Киаран не спрашивал. Им обоим было достаточно того, что они наконец оказались в одном месте и могут просто быть рядом. А там, как сложится - время покажет.